ФОРУМ ЛЮБИТЕЛЕЙ ЕГИПТА-ХУРГАДА ФОРУМ

Добро пожаловать на ХУРГАДА ФОРУМ
Текущее время: 19 янв 2020, 07:47

Часовой пояс: UTC + 3 часа




КНИГА АЛЯ-АЛЬ-АСУАНИ "ДОМ ЯКОБЯНА"
samson70
СообщениеДобавлено: 08 июн 2012, 11:10 
Изображение


Аннотация

Самый громкий арабоязычный роман нового столетия, переведенный на 22 языка. Дом Якобяна — здание в центре Каира, огромного современного мегаполиса, обитатели которого — главные герои этой книги. Разные люди, разные судьбы, но их жизнь навсегда изменят любовь и страсть, коррупция и терроризм…

Аля Аль-Асуани
Дом Якобяна

Моему ангелу-хранителю Иман Таймур





1

От переулка Бехлер, где живет Заки-бей аль-Десуки, до его офиса в доме Якобяна не более ста метров. Однако проходит он это расстояние каждое утро за час. По дороге он должен поздороваться со своими друзьями: владельцами магазинов одежды и обувных лавок, работающим в них персоналом обоего пола, официантами, служащими кинотеатра, посетителями магазина бразильского кофе, даже с привратниками и чистильщиками обуви, попрошайками и целой армией просто прохожих, чьи имена знакомы Заки-бею, — со всеми он обменивается приветствиями и новостями. Заки-бей — один из самых давних жителей улицы Сулейман-паши. Он приехал сюда в конце сороковых, после того как получил образование во Франции, и с тех пор уже никуда не уезжал. Для жителей улицы он стал любимым, почти фольклорным персонажем. Зимой и летом появляется перед ними в широком костюме, скрывающем его слабое, худосочное тело, с заботливо выглаженным, неизменно выглядывающим из кармана пиджака платком, галстуком в тон платку и с пресловутой потухшей сигарой, в лучшие времена — дорогой кубинской, а сейчас — дешевой, местного производства, с ужасным запахом. Лицо у него старческое, морщинистое, на нем — массивные очки. Вставные зубы сверкают, а редкие пряди крашеных черных волос, гладко зачесанных справа налево, прикрывают обширную плешь. Заки-бей в некотором смысле легенда, что делает его присутствие желанным и нереальным одновременно, словно в любой момент он может исчезнуть, подобно актеру, исполняющему роль, который рано или поздно снимет сценические одежды и наденет свои. А если добавить к этому его веселый нрав и непристойные шутки, которые он отпускает, а также его удивительную способность обращаться к любому стоящему перед ним как к доброму другу, станет ясно, почему каждый встречает его на улице с таким радушием. И правда, как только Заки-бей появляется к десяти часам утра в начале улицы, со всех сторон ему желают доброго утра. К нему сбегаются почитатели из числа молодых людей, работающих в лавках, чтобы потехи ради расспросить о некоторых интимных вещах, остающихся для них неясными… Тут Заки-бей демонстрирует свои широкие познания в вопросах секса и разъясняет молодняку (не без удовольствия и так, чтобы было слышно всем) тонкости интимных отношений. Иногда даже просит бумагу и ручку (которые появляются мгновенно), чтобы нарисовать молодежи несколько редких поз, испробованных им лично в дни своей молодости…


* * *

И вот что еще важно сказать о Заки аль-Десуки…
Он был младшим сыном Абдель Аля-паши аль-Десуки, известного политического деятеля, неоднократно возглавлявшего министерство, до революции одного из богатейших людей. Его семья владела более чем пятью тысячами федданов лучших плодородных земель… Заки-бей изучал инженерное дело в Парижском университете, и, естественно, учитывая влияние и деньги отца, сыну предрекали в Египте роль выдающегося политика. Но внезапно грянула революция, и все изменилось: Абдель Аля-пашу арестовали, не доказав обвинения в политической коррупции, предали революционному трибуналу, заключили в тюрьму, конфисковали большую часть собственности, которую затем в ходе сельскохозяйственной реформы роздали крестьянам, что в конце концов стало причиной его скоропостижной смерти. Трагедия отца сильно потрясла сына, а открытая им в здании Якобяна инженерная контора развалилась, превратившись для Заки-бея в место, где он ежедневно проводил свободное время за чтением газет, пил кофе, встречался с друзьями и любовницами. Он сидел на балконе, часами разглядывая прохожих и проезжающие по улице Сулейман-паши автомобили… Однако крах, переживаемый инженером Заки аль-Десуки, был вызван не только революционными событиями, но и общей вялостью, угасанием в нем интереса к бытию. Его жизнь, которая тянулась вот уже шестьдесят пять лет, со всеми ее счастливыми взлетами и трагическими поворотами, вращалась вокруг единственного слова… Женщина… Он был из тех, кто окончательно и бесповоротно попался в обольстительные женские сети. Женщина была для него не просто страстью, загоравшейся время от времени, которой насыщаются и бросают, но целым миром соблазнов, представляющим ему все новые и новые притягательные картины: полные высокие груди с набухшими сосками, похожими на ягоды аппетитного винограда, дрожащие мягкие теплые ягодицы, как будто ожидающие сзади его коварных объятий, накрашеные губы, что целуют взасос и стонут от наслаждения, разные типы волос (длинные, мягко струящиеся или с небрежно рассыпанными прядями; до плеч, но убранные так, как того требует семья, или совсем короткие, мальчишечьи, навевающие мысли о необычном сношении). А глаза… О, эти взгляды — верные и прячущиеся, лживые, распутные и стыдливые, даже гневно сверкающие, упрекающие и осуждающие — как они красивы!.. Так, и даже сильнее, Заки-бей любил женщин. Он познал их во всем разнообразии, начиная с Камилы, двоюродной сестры последнего короля, у которой он научился тонкому искусству великосветского обмана и изысканным церемониям. Ночь при свечах, бокал красного французского вина, что разжигает аппетит и снимает страх, горячая ванна перед свиданием, крем, покрывающий тело, духи… Он жадно учился у аристократки как начать, в какой момент остановиться, понимал, когда безумно-нежными французскими словами она просила его принять самые развратные позы. Заки-бей спал с женщинами из всех слоев общества: восточными танцовщицами, иностранками, почтенными дамами и женами уважаемых людей, студентками из университета и старшеклассницами… Среди них были проститутки, крестьянки и служанки из богатых домов. В каждой был свой шарм. Часто он смеялся, сравнивая аристократку Камилу, соблазненную по всем правилам искусства, с той попрошайкой, которую подобрал однажды ночью, когда вел свой «Buick» пьяным. Он привез женщину в свою квартиру в переулке Бехлер, а когда зашел с ней в ванную, чтобы искупать ее, обнаружил, что та по бедности скроила себе нижнее белье из мешков из-под цемента. Он часто с нежной грустью вспоминал, как смущенная женщина торопливо стаскивала с себя исподнее, на котором большими буквами было написано «Цемент. Портлэнд. Турра». В его памяти она была самой красивой из тех, кого он знал, а любовь ее была самой горячей… Вся эта цепочка разнообразных связей сделала из Заки-бея настоящего специалиста по женщинам. И в «женской науке», как он это называет, Заки-бей выдвигает оригинальные теории, которые можно принимать или отвергать, но они всегда достойны внимания. Например, он считает, что чересчур красивая женщина, скорее всего, холодна в постели, а женщины серенькие, далеко не красавицы — горячи, поскольку действительно нуждаются в любви, изо всех сил стараются ублажить своего любовника… Заки-бей полагает, что по тому, как женщина произносит звук «с», можно судить об ее чувственности. Так, если женщина произносит слово «Сью» или «сладость» с возбуждающей вибрацией, из этого следует, что она талантлива в постели. И наоборот. Заки-бей верит также, что вокруг каждой женщины на этой земле собирается эфирное поле, в котором постоянно происходят невидимые и неслышимые колебания. Они лишь смутно ощутимы, но тот, кто искушен в их чтении, может уловить степень сексуальной пресыщенности женщины. Как бы ни была степенна и скромна дама, Заки-бей в состоянии почувствовать ее голод либо по вибрациям голоса, либо по слишком нервному смешку, либо по теплой ладони, протянутой для рукопожатия. Что касается чертовски страстных женщин, жажду которых никогда нельзя утолить до конца, «роковых женщин», как Заки-бей называет их по-французски, то это женщины загадочные, связывающие чувство реальности только с любовным ложем, никогда в жизни они не поставят другие удовольствия в один ряд с сексом. Этим несчастным существам, ведомым собственной одержимостью и тягой к наслаждению, уготована ужасная судьба. Такого рода женщины, как утверждает Заки аль-Десуки, при всем разнообразии облика обладают общими чертами. Сомневающимся в том, что это правда, достаточно отыскать в газетах фотографии преступниц, приговоренных к смертной казни за убийство мужа в сговоре с любовником. И, едва взглянув на них, убедиться, что внешне они схожи — полные чувственно раскрытые губы, крупные, страстные черты лица, сверкающий взгляд, пустой, как у голодного животного.


* * *

Воскресенье: лавки на улице Сулейман-паши закрываются, бары и кинотеатры заполняются посетителями, и пустая темная улица с закрытыми магазинами и зданиями, построенными в староевропейском стиле, превращается в декорации печально-романтического западного фильма. На рассвете старик-привратник аль-Шазли берет у лифта свой стул и ставит его на тротуар у входа в дом Якобяна, чтобы в выходной следить, кто входит и выходит из дома… Заки аль-Десуки прибыл в свой офис около полудня, а слуга Абсхарон уже знал, что будет дальше. За двадцать лет работы у Заки-бея Абсхарон с первого взгляда научился определять, в каком настроении хозяин. Если он приходил в свой офис одетым вызывающе элегантно, а его опережал аромат дорогого одеколона, который он берег для особых случаев, это значило, что хозяин на взводе. В такие дни он нервничал, не находя себе места, и, сидя в кресле или расхаживая по офису, маскировал свою тревогу немногословием и грубостью… Это всегда означало, что бей готовится к первому свиданию с новой любовницей… Поэтому Абсхарон и не сердился, когда бей был с ним резок без причины. Он, как человек понимающий, кивал головой и спешил побыстрее подмести холл, затем брал свой костыль, сильно и часто стуча им по кафелю длинного коридора, добирался до просторного кабинета, где сидел бей, и наученный опытом, безразлично произносил:
— У господина встреча?.. Мне приготовить все, что надо, для господина?
Бей бросал взгляд в его сторону и долю секунды изучал Абсхарона, как будто подбирая подходящий для ответа тон… Он смотрел на полосатую прохудившуюся в нескольких местах галабею из дешевой ткани, на протез вместо ноги, замечал старческое лицо с обросшим сединой подбородком, хитрые узкие глаза и извиняющуюся, просящую улыбку, которая не сходила с его лица…
— Мигом приготовь все, что надо для встречи… — быстро отвечал Заки-бей, выходя на балкон…
Слово «встреча» в их общем словаре означало, что бей уединится с женщиной в своем кабинете. А выражением «все, что надо» они обозначали определенные ритуалы, которые Абсхарон помогал совершить господину перед любовными утехами. Все начиналось с импортного «Tri B», который вкалывался в ягодицу, каждый раз причиняя такую боль, что бей кричал не своим голосом и обрушивался на осла-Абсхарона с проклятиями за его тяжелую руку. Затем бей переходил к чашечке черного кофе, сдобренного мускатным орехом. Он выпивал его маленькими глотками, рассасывая под языком кусочек опиума. По традиции все завершалось большой тарелкой салата в центре стола рядом с бутылкой виски «Black Label», двумя пустыми стаканами и металлическим ведерком под шампанское, до краев наполненным кубиками льда. Пока Абсхарон заботливо все готовил, Заки-бей сидел на балконе, выходящем на улицу Сулейман-паши, разжигал сигару и наблюдал за прохожими. Он то томился ожиданием красивой встречи, то мучился ужасом от мысли, что его любимая Рабаб может не явиться на свидание и все усилия, которые он прикладывал, преследуя ее целый месяц, пропадут. Страсть к ней охватила его с первой же встречи в баре «Cairo» на площади ат-Тауфикия, где та работала официанткой. Она совершенно очаровала его, и он зачастил в бар, чтобы видеть ее каждый день. «Она красива народной, рыночной красотой и легко возбудима. Она как будто сошла с одной из картин Махмуда Саида », — так он описывал ее своему старому другу. И добавлял: «Помнишь ту служанку из вашего дома, которая распаляла твои эротические фантазии в юношестве? Когда она мыла тарелки в раковине на кухне, больше всего ты хотел прильнуть к ее теплой заднице, схватить ее за большую мягкую грудь! А она так охала, что ты еще сильнее к ней прижимался, и шептала, заводя тебя своим отказом перед тем, как отдаться: «Господин… Как не стыдно, господин». Я обнаружил, что Рабаб такое же сокровище…»
Но если кто-то нашел сокровище, это еще не значит, что он им завладеет. Ради своей любимой Рабаб Заки-бею приходилось терпеть массу неудобств: ночи напролет он просиживал в грязном, тесном, темном и душном баре «Cairo». Он задыхался в тесноте и густом дыме сигарет, почти оглох от рева магнитофона, беспрерывно играющего пошлые песенки. Добавьте к этому потасовки и ругань посетителей заведения — сборища работяг, подозрительных типов и авантюристов. Стаканы плохого, обжигающего желудок бренди, который вызывал привычку поглощать его еженощно, наглый обсчет — на него бей не только закрывал глаза, но и оставлял заведению щедрые чаевые, а еще более крупную сумму клал в вырез платья на груди Рабаб. Как только он касался пальцами ее полных дрожащих грудей, сразу чувствовал, как горячая кровь наполняет его жилы и неистовое желание изматывает его… Все это Заки-бей терпел ради Рабаб и всякий раз не переставал звать ее на свидание вне стен заведения. Она капризничала и отказывалась, он продолжал настаивать и не терял надежды до тех пор, пока вчера она не согласилась прийти к нему в офис. На радостях он всунул ей меж грудей пятидесятифунтовую бумажку (и не раскаялся). Она подошла к нему так близко, что он почувствовал на своем лице ее дыхание, закусила нижнюю губу и прошептала так чувственно, что бей потерял последнее самообладание:
— Завтра… Я отблагодарю тебя за все, дорогой, что ты для меня сделал…
Заки-бей вытерпел болезненный укол, рассосал опиум и не спеша перешел к виски. За первым стаканом последовали второй и третий. Едва успев снять напряжение, он повеселел. Мысли, как приятные песни, потихоньку вскружили ему голову… Рабаб должна была прийти в час. Когда настенные часы пробили два, Заки-бей почти потерял надежду. Но вдруг он услышал в коридоре стук костыля Абсхарона, и, как только его лицо появилось в дверном проеме, он сказал, задыхаясь от волнения, зная, что новость наверняка обрадует господина:
— Мадам Рабаб пришла, господин бей.


* * *

В 1934 году миллионер Хагоб Якобян, в то время глава армянской диаспоры в Египте, решил возвести жилой дом и дать ему свое имя. Он выбрал для него хорошее место на улице Сулейман-паши, заключил договор о строительстве с конторой известного итальянского архитектора, который разработал прекрасный проект: десять высоких этажей в роскошном классическом европейском стиле — балконы, украшенные высеченными из камня греческими скульптурами, колонны, ступеньки, галереи — все из натурального мрамора и самый современный лифт фирмы «Schindler». Строительство шло два года, и возник архитектурный шедевр, который настолько превзошел все ожидания, что его владелец попросил инженера-итальянца высечь латиницей с внутренней стороны двери — «Якобян». Ночью буквы ярко горели неоновым светом. Таким образом, он увековечил свое имя и подтвердил право собственности на это удивительное здание. В доме Якобяна поселились сливки общества того времени: министры, паши, крупные землевладельцы, иностранные промышленники и два еврейских миллионера (один из них — потомок известного рода Мосери). Цокольный этаж здания был разделен на гаражи, в которые с заднего двора вело несколько входов, жильцы оставляли в них свои машины (по большей части роскошные — роллс-ройсы, бьюики, шевроле). С фасада же располагался большой магазин в три витрины, где Якобян разместил выставку-продажу серебряных изделий, производившихся на его собственных фабриках. Сорок лет она пользовалась успехом, затем дела стали идти все хуже и хуже, пока это место не купил под магазин одежды хаджи Мухаммед Аззам. На просторной крыше здания две комнаты с удобствами были отведены привратнику и его семье. С другой стороны по числу квартир было достроено пятьдесят крохотных комнаток, каждая площадью не более двух метров. Их стены и двери были сделаны из прочного железа и закрывались на замки, а ключи от них вручили владельцам квартир. Сначала эти железные камеры использовались в хозяйственных целях — для хранения запасов, под конуру для собаки (если та была большая или злая), для стирки одежды, которой в то время занимались прачки (стиральные машины-автоматы были редкостью). В этих комнатушках они стирали белье и развешивали его на длинных веревках, натянутых по всей крыше. Но слуги в железных комнатах не ночевали. Наверное, жившие в то время в доме аристократы и представить себе не могли, что человек может спать в такой тесной комнатенке, в то время как они нежатся в своих роскошных просторных квартирах (где было порой по восемь-десять комнат, соединенных внутренней лестницей). Они выделяли прислуге одну из комнат… В 1952 году произошла революция, и все изменилось. Началась эмиграция евреев и иностранцев из Египта. Каждую из брошенных владельцами квартир захватывал офицер вооруженных сил, контролировавших ситуацию в то время. Пришли шестидесятые, и уже в половине квартир дома поселились разночинные военные — от младших лейтенантов и капитанов-молодоженов до бригадных генералов, въезжавших в здание с огромными семействами. Генерал аль-Дакрури (в свое время глава кабинета Мухаммеда Нагиба ) смог получить даже две большие квартиры на десятом этаже, расположенные по соседству. В одной из них он жил с семьей, а в другой устроил личный офис, где после полудня принимал нужных людей… Жены офицеров начали использовать железные комнаты в других целях. Сперва они стали местом ночлега официантов, поваров и мелкой прислуги, которую нанимали в деревнях обслуживать офицерские семьи. Некоторые офицерские жены происходили из простого народа и не брезговали разведением в этих комнатушках домашней птицы — уток, кур — и даже кроликов, на что старейшины квартала подавали многочисленные жалобы в администрацию западного Каира, требуя запретить держать на крыше животных. Однако эти дела под давлением военных всегда заминали. Жильцы жаловались даже на самого генерала аль-Дакрури, но тот, воспользовавшись своим положением в офицерской среде, смог пресечь «необоснованные обвинения»… Затем, в семидесятые годы, пришло время «политики открытых дверей» , богачи хлынули из центра в районы аль-Мухандисин и Наср. Некоторые из них продали свои квартиры в доме Якобяна, другие отдали их под офисы или детям, только что получившим диплом, третьи сдали в аренду арабским туристам как меблированные комнаты… Так связь между железными комнатенками и квартирами дома постепенно исчезла, старая прислуга за деньги уступала их вновь прибывающим из провинции беднякам, тем, кто работал в центре и нуждался в недорогом жилье поблизости… Люди стали чаще отказываться от этих комнат после смерти старшего по дому — армянина месье Грегора, управляющего собственностью миллионера Якобяна. В декабре каждого года он аккуратно и честно отсылал доходы в Швейцарию, куда эмигрировали наследники Якобяна после революции. Место Грегора занял адвокат Фикри Абдель Шахид, который ради денег был готов на все и брал большой процент за составление договора о найме как с отказавшегося от комнаты жильца, так и с ее нового арендатора… В результате на крыше образовалось новое сообщество, полностью независимое от остального здания. Иногда вновь прибывшие снимали две соседние комнаты и делали из них небольшое жилище с удобствами — туалетом и ванной. Самые бедные объединялись, чтобы соорудить общую на три или четыре комнаты ванную. Эти обитатели крыши ничем не отличались от остального египетского простонародья: дети бегали по всей крыше босыми и полуголыми, женщины весь день проводили у плиты и собирались на посиделки — посплетничать на солнышке, часто скандалили, осыпая друг друга мерзкой руганью и оскорблениями, затем мирились как ни в чем ни бывало, причмокивая, горячо целовали друг друга в щечку и могли даже всплакнуть от избытка дружеских чувств. Мужчины редко встревали в женские ссоры, считая их еще одним признаком короткого ума, о котором свидетельствовал Пророк Мухаммед, да благословит его Аллах и приветствует. Все мужчины крыши проводили целый день в борьбе за кусок хлеба, возвращались домой поздно, очень уставшими и стремились к трем маленьким радостям жизни: горячей и вкусной пище, нескольким кальянам или гашишу для того, чтобы расслабиться. Они курили в одиночку либо собирались летними ночами на крыше целой компанией. Третьей радостью был секс, которому жители крыши отводили почетное место и о котором, если, конечно, речь не шла о чем-то греховном, не считали зазорным говорить откровенно. Но здесь был один парадокс: мужчина с крыши, как и все простые люди, стеснялся упоминать имя своей жены в разговорах с другими мужчинами, называл ее чужим именем, говорил о ней как о матери своих детей или как о самих детях. Например, он говорил: «Ребятки приготовили мулухию ». И присутствующие понимали, что он говорит о своей жене… В то же время этот человек не стеснялся в мужской компании рассказывать мельчайшие подробности своей интимной жизни, и соседи знали о них почти все. Все женщины, независимо от их религиозности и нравственных принципов, обожали секс и перешептывались о разных постельных делах, потом смеялись добродушно или, если рядом никого не было, бесстыдно… Единственное, чего они не любили в сексе, — когда исчезало удовольствие. Одержимость и страстность мужей заставляла женщин с крыши оставаться красивыми и желанными для своих мужчин, хотя все они страдали от крайней нужды. И когда дети засыпали после ужина и молитвы, когда в доме еды было больше, чем на неделю, когда на черный день было спрятано несколько купюр и комната, где они жили, была чисто прибрана, мужчины приходили в хорошем настроении под действием гашиша и первым делом требовали от жены исполнить свой долг — вымыться, нарядиться, надушиться и ответить на их призыв. Эти короткие часы счастья были для каждой женщины свидетельством того, что ее несчастная жизнь, как бы там ни было, сложилась. Передать выражение лица женщины с крыши, когда в пятницу утром ее муж спускался на молитву, а она, смыв с себя следы любви, выходила на крышу развесить только что постиранные простыни, способна лишь кисть великого художника. В тот момент ее волосы были влажными, кожа — розовой, а взгляд — ясным. Она была похожа на распустившийся бутон розы, напившийся утренней росы.


* * *

Ночная тьма отступала, обещая новый день. Из окна привратника аль-Шазли струился слабый свет. В комнате всю ночь не спал от волнения его сын Таха. Совершив утреннюю молитву и два дополнительных коленопреклонения по сунне , Таха присел в белой галабее на кровать и начал читать Книгу обращений к Аллаху с мольбами. Его слабый шепот нарушал тишину комнаты: «О Аллах, поистине, я прошу Тебя о благе этого дня и прибегаю к Тебе от зла его, зла того, что он в себе несёт. О, Аллах, следи за мной своим всевидящим оком и помилуй меня могуществом своим. Не пропаду я, Ты моя надежда. Ты, о Обладатель величия и Почитаемый! К тебе обращаю свое лицо, обратись ко мне твоим благородным ликом, даруй мне щедро свое доброе прощение и будь доволен мной своей милостью».
Таха повторял свои мольбы до тех пор, пока утренний луч не проник в помещение и в железных комнатушках не закипела жизнь: голоса, крики, смешки, покашливания, скрип открывающихся и закрывающихся дверей, кипение чайника, запахи чая, кофе, угля и табака… Для жителей крыши это было началом обычного дня, а Таха аль-Шазли думал о том, что сегодня раз и навсегда решится его судьба. Всего через несколько часов он должен был пройти комиссию в полицейской школе. Последнее препятствие на пути долгой надежды. С детства он мечтал стать офицером полиции и прилагал неимоверные усилия, чтобы осуществить свою мечту… Он учил все наизусть в средней школе и получил 89 баллов по гуманитарным предметам, не пользуясь услугами репетиторов (не считая нескольких консультаций, с трудом оплаченных отцом). В летние каникулы Таха записался в молодежный центр в Абдине и (за десять фунтов в месяц) выкладывался на занятиях физкультурой, чтобы добиться хорошей спортивной формы, — это упростило бы его поступление в полицейскую школу. Таха подружился с офицерами районной полиции, кроме тех, кто служил в отделении Каср ан-Нил на пункте Кутсика. От них он узнал все тонкости вступительных экзаменов в полицейскую школу, а еще то, что богатые дают взятку в двадцать тысяч фунтов за зачисление своих детей… (Как он хотел бы иметь столько денег!) Ради осуществления своей мечты Таха Аль-Шазли, помимо всего прочего, терпел заносчиво-подлое обращение обитателей крыши. С детского возраста он помогал отцу прислуживать. А когда проявились его способности, соседи по крыше восприняли это по-разному: одни поощряли его зубрежку и вовсю предсказывали ему блестящее будущее, других, и их было большинство, раздражала сама мысль о «преуспевающем сыне привратника», и они пытались убедить отца отдать мальчика после школы учиться ремеслу… «Получив профессию, он поможет и тебе, и себе» — так они, сочувствуя, советовали престарелому дядюшке аль-Шазли. А когда Таха перешел в старшие классы и стал одним из лучших учеников, они, зная, что ему сдавать экзамен, поручали непосильную работу, занимающую много времени, часто для соблазна давали карманные деньги и таили злую мысль помешать его образованию. Таха брал столько работы, сколько денег ему требовалось, и самоотверженно продолжал заниматься, порой даже проводя бессонные ночи. Когда стали известны результаты экзаменов, оказалось, что он набрал гораздо больше баллов, чем многие другие ребята в их доме. И тогда соседи стали выражать недовольство открыто. Встречаясь у лифта, один язвительно спрашивал другого, поздравил ли тот привратника с успехами его сына, затем, смеясь, добавлял, что сын привратника скоро поступит в полицейскую школу и окончит ее с двумя звездочками на погонах. Второй заявлял, что ему неприятна эта тема, но, похвалив нравственность и усердие Тахи, все же с серьезностью отмечал (имея в виду принцип, а не конкретного человека), что к должности в полиции, суде — ко всем ответственным должностям — нельзя допускать детей сторожей и прачек. Мол, придя к власти, они воспользуются ей, чтобы получить то, чего были лишены, и избавиться от своих детских комплексов. Разговор заканчивался проклятиями в адрес Насера , который сделал образованием бесплатным, и упоминанием хадиса Пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует: Не обучайте детей недостойных!
Узнав об итогах экзаменов, соседи стали задирать Таху. Они отчитывали его по малейшему поводу: он вымыл машину, но забыл положить коврик на место, опоздал на несколько минут, вернувшись издалека, купил на рынке десять предметов по списку, но забыл одиннадцатый. Они нарочно хотели унизить его при всех, заставить его отвечать на оскорбления, но этому «зазнайке» все было ни по чем. Они ждали звездного часа, когда смогут высказать ему всю правду: здесь он простой привратник — не больше и не меньше, и если ему не нравится его работа, пусть отдаст ее тому, кому она нужна… Однако Таха не давал им даже шанса. Он встречал их нападки молча, опустив голову и кротко улыбаясь. В этот момент на его красивом смуглом лице было написано, что его обвиняют напрасно, что он вполне может ответить обидчику, но не делает этого из уважения к старшим… Это была только одна из масок, одна из форм защиты, к которым прибегал Таха, чтобы одновременно сохранить самообладание и избежать проблем. Сначала он вел себя наигранно, но вскоре такое поведение стало для него естественным. Например, он старался не сидеть на скамейке привратника, чтобы не вставать перед каждым жильцом в знак почтения. А уж если садился на лавку, то, замечая приближающегося жильца, делал вид, что чем-то занят и не может встать. Он привык разговаривать с жильцами уважительно сухо, как чиновник со своим начальником, а не как слуга с господином. Что касается его ровесников из их дома, то с ними он вел себя как равный: дурачился как с лучшими друзьями, обращался к ним запросто, одалживал учебники, и не потому, что ему были нужны книги, а чтобы напомнить им, что он, хоть и привратник, все же учится вместе с ними… Такой была его жизнь: бедность, изнурительный труд, грубость жильцов, вечно свернутая пятидесятифунтовая купюра, которую отец давал ему по субботам и которую он тысячами разных способов исхитрялся растягивать на всю неделю. Изнеженная рука кого-то из жильцов лениво протягивает из окна автомобиля чаевые. В ответ на это он обязательно должен поднять руку, громко и от всего сердца поприветствовать и поблагодарить своего благодетеля. Тот то ли нахально-злорадный, то ли таящий снисхождение взгляд, который он, смущаясь, замечал в глазах одноклассников, зашедших к нему в гости и обнаруживших, что друг живет на крыше в «комнате привратника»… Гости задавали ему этот противный, ставящий в тупик вопрос: «Ты что, привратник?!» Его тяготило, что жильцы, входя в здание, ожидали, что он поспешит принять их ношу, в том числе и мелкую… Так в унижениях проходил день, а когда поздно ночью он ложился в постель, совершив омовение перед вечерней молитвой, молитвами Аль-Шафаа и Аль-Витр, он долго лежал в темноте с широко открытыми глазами, потом потихоньку погружался в мечты, где видел себя уже офицером полиции, горделиво вышагивающим в красивом мундире. На плечах блестят медные звездочки, с пояса свешивается табельное оружие, вселяющее страх. Он представлял, что уже женился на своей любимой Бусейне и они переехали в приличную квартиру в престижном районе подальше от шума и грязи крыши. Он твердо верил в то, что Аллах осуществит все его мечты, во-первых, потому что он пребывал в страхе божьем, исполнял все предписания, остерегался совершить грех, ибо Аллах сказал почитающим его рабам в священном аяте: «Если бы жители селений уверовали и стали богобоязненны, Мы раскрыли бы перед ними благодать с неба и земли», во-вторых, потому что он вверил себя Аллаху, о всемогуществе которого сказано в священном хадисе: «Как раб божий думает, так и получает: на добро — добро, на зло — зло». Всевышний благоволил к нему и помогал в старших классах, и, слава Аллаху, он успешно сдал экзамены в полицейскую школу. Теперь ему оставалось только пройти комиссию. Сегодня, с божьего соизволения, он преодолеет и это.
Таха проснулся, совершил два утренних коленопреклонения и еще два на удачу, вымылся, побрился и стал одеваться. К комиссии он заранее купил новый костюм серого цвета, ослепительно-белую рубашку и симпатичный голубой галстук. Когда он в последний раз бросил взгляд на свое отражение в зеркале, то показался себе элегантным. Он поцеловал мать на прощание, та положила ему руку на голову, пробормотала заклинание, а затем принялась так горячо за него молиться, что у юноши бешено забилось сердце. Выходя из дома, он увидел отца, сидящего на скамейке, скрестив ноги. Старик медленно поднялся, посмотрел на сына, положил руку ему на плечо и улыбнулся. Его седые усы задрожали, обнажив беззубый рот. «Заранее поздравляю, господин офицер…», — произнес отец с гордостью. Шел уже одиннадцатый час, и улица Сулейман-паши гудела от машин и народа. Большинство магазинов уже распахнуло свои двери, а Таха думал о том, что у него еще целый час до экзамена. Боясь испортить костюм в общественном транспорте, он решил взять такси. Оставшееся время Таха надеялся провести с Бусейной. Между ними была договоренность: он проходит мимо магазина одежды «Шанан», где она работает, а она, заметив его, отпрашивается у своего хозяина господина Таляля под предлогом принести что-либо со склада, а потом догоняет его в их любимом месте около нового парка на площади ат-Тауфикия. Таха сделал все, как условились, и вот уже четверть часа ждал Бусейну. С ее появлением его сердце забилось… Ему нравилась ее походка, то, как она медленно шла маленькими шажками, опустив взгляд. Казалось, она чего-то стесняется или в чем-то раскаивается, ступает осторожно, будто по хрупкой поверхности… Таха заметил, что Бусейна надела обтягивающее красное платье, облегающее фигуру, а из глубокого выреза виднеется ее пышная грудь. Он рассердился, вспомнив, что уже ссорился с ней из-за этого платья. Однако сдержал гнев, чтобы не портить важное событие. Она улыбнулась и обнажила ровный ряд ослепительно-белых зубов, на щеках нарисовались красивые ямочки, губы были накрашены темной помадой. Она села рядом с ним на выступ мраморной стены сада, повернулась в его сторону и удивленно посмотрела на него большими карими глазами: Какая элегантность! Он ответил ей горячим шепотом:
— Я иду на экзамен и хотел увидеть тебя.
— Да поможет тебе Аллах.
Она сказала это, явно сопереживая, и он осмелел. В эту минуту ему хотелось прижать ее к своей груди.
— Боишься?
— Я уповаю на Всевышнего. Все, что Он делает, я принимаю с благодарностью. Да будет так, — произнес Таха быстро, как будто ответ у него уже был готов, как будто он убеждал сам себя. Он помолчал, затем добавил, с нежностью заглянув ей в глаза:
— Молись за меня…
— Да поможет тебе Аллах, Таха! — громко сказала она, но потом опомнилась и смутилась, что дала волю чувствам:
— Мне надо идти, господин Таляль меня ждет.
Она засобиралась. Он пробовал задержать ее, но Бусейна уже протянула руку на прощанье. Избегая смотреть ему в глаза, она сухо сказала: «Желаю удачи. Да поможет тебе Аллах». Позже, сидя в такси, Таха думал о том, что Бусейна стала относиться к нему по-другому, и этого нельзя было не заметить. Он знает ее очень хорошо, и ему достаточно одного взгляда, чтобы понять, что творится у нее внутри. Он выучил наизусть все ее настроения: как ее лицо светится от счастья, как она грустит, как улыбается, смущаясь, а когда злится, краснеет и ее глаза сверкают от злости, выражение лица становится хмурым (но она все равно остается красивой)… Он любил смотреть на нее, когда она только что проснулась и лицо ее после сна было похоже на личико кроткого, послушного ребенка… Он любил и всегда хранил в памяти образ маленькой девочки, за которой он гонялся по крыше. Запах мыла от ее волос возбуждал его, и ему хотелось ее обнять. Он помнил ее ученицей торгового колледжа в белой рубашке и синей юбке, в белых школьных носках и черных ботинках. Она шла, прижимая портфель так, будто прятала за ним свою созревшую грудь. Какие воспоминания! Однажды они гуляли по мостам, а потом в зоопарке. В тот день они признались друг другу в любви, договорились пожениться. Она привязалась к нему и расспрашивала о подробностях его жизни так, как будто была маленькой женушкой, принимающей участие в его делах. Они продумали все детали — сколько детей она родит ему, как они их назовут, как обставят квартиру, в которой будут жить после свадьбы. Но вдруг Бусейна изменилась. Он больше не интересовал ее, а об «их плане» она говорила безразлично или с издевкой. Она часто ссорилась с ним и под разными предлогами убегала со свиданий. Это началось сразу после смерти ее отца… Почему она изменилась?! Была ли их любовь только ребячеством, из которого они со временем выросли, или она полюбила другого? Эта мысль терзала, резала его сердце как ножом. Он представлял, как сириец Таляль (хозяин магазина, в котором она работала) в костюме жениха берет ее под руку выше локтя… На сердце у Тахи было тяжело. Он очнулся, когда такси остановилось перед зданием полицейской школы, показавшейся ему в ту секунду страшной средневековой крепостью, где решится его судьба. Таху охватил ужас, и он стал читать аят «Трон», приближаясь к дверям.


* * *

О молодости Абсхарона было известно очень мало…
Кто знает, чем он занимался до сорока лет и при каких обстоятельствах потерял правую ногу? Мы можем проследить его жизнь только с того дождливого зимнего дня, когда двадцать лет назад черный Chevrolet привез его к дому Якобяна на встречу с мадам Фанус — богатой коптской вдовой из Верхнего Египта с двумя детьми, воспитанию которых она посвятила себя после смерти мужа. Несмотря на привязанность к детям, время от времени она поддавалась зову плоти. Заки аль-Десуки познакомился с ней в автомобильном клубе и какое-то время ухаживал за ней. Чем большее наслаждение доставляла ей эта связь, тем сильнее чувство вины перед Богом не давало ей спать и часто после любовных утех она рыдала на груди Заки. Совесть вдова пыталась заглушить активной благотворительностью по церковной линии… И когда умер Борьи, старый уборщик офиса Заки, она настояла на том, чтобы аль-Десуки взял к себе Абсхарона (его имя было внесено в церковный список нуждающихся). И вот Абсхарон впервые предстал перед Заки, опустив глаза и сжавшись в комок, как мышь. Вид одноногого нищего на костылях, похожего скорее на попрошайку, разочаровал бея. Со смехом он обратился к своей подруге на французском:
— И все же, дорогая, у меня офис, а не благотворительное общество.
Она продолжала уговаривать и упрашивать, пока Заки в конце концов с большой неохотой не согласился испытать Абсхарона, посчитав, что нескольких дней хватит, чтобы того выгнать. Но не тут-то было. Абсхарон с первого же дня доказал, что он справится с делами: способен выполнять тяжелейшую работу без перерыва на отдых (он даже требовал у бея расширить круг своих обязанностей), обладает острым умом, учтив. Поражала находчивость, с которой он направлял дело в нужное русло, скрытность, доходившая до того, что он ничего не увидел бы и не услышал, даже если бы у него на глазах совершилось убийство… Обнаружив в нем такие незаменимые для слуги качества, уже через несколько месяцев Заки-бей не мог обходиться без Абсхарона и часа. Он даже оборудовал кухню в квартире дополнительным звоночком вызова, положил ему щедрый оклад и разрешил ночевать в офисе (что никому ранее не позволялось). Абсхарон в первый же день разгадал характер бея. Он знал, что тот был капризен, поддавался настроению, не владел эмоциями и почти всегда находился под действием возбуждающих средств. Мужчины такого рода (как показывал богатый жизненный опыт Абсхарона) вспыльчивы и резки, однако никогда не будут издеваться над человеком по-настоящему. Самое серьезное, на что они способны, — это грубые замечания. Абсхарон поклялся себе ни за что не спорить и не пререкаться с хозяином, наоборот, чтобы добиться его расположения, он всегда старался быть вежливым и предупредительным. Абсхарон не обращался к хозяину иначе, как «господин», вставляя это слово в каждое предложение. И если бей спрашивал его, например, который час, Абсхарон отвечал: «Господин, пятый час…» В каком-то смысле Абсхарон приспособился к своей работе в офисе. В затемненных днем покоях и в этом гнилостно-старом запахе древней, разбухшей от влаги мебели и едкого чистящего средства, которым бей приказывал чистить ванну, Абсхарон, появляющийся из угла квартиры на своих костылях, в вечно грязной галабее, с лицом несчастного старика и заискивающей улыбкой, казалось, находился в своей естественной среде (как рыба в воде или насекомое на болоте). А когда он выходил за чем-нибудь из дома Якобяна и шел по солнечной улице среди пешеходов и автомобильного шума, терял свой обычный вид и становился похож на летучую мышь, вылетевшую на улицу посреди бела дня. В себя он приходил, только вернувшись в офис, где провел уже два десятка лет, прячась в темноте и сырости… Не будем себя обманывать, полагая, что Абсхарон был простым послушным слугой. Напротив, за его внешностью слабого, покорного человека прятались конкретные желания и цели, ради которых он был готов неистово сражаться: воспитание и образование трех дочерей, а еще забота о младшем брате Маляке и его детях, которую он взвалил на свои плечи… Вот почему каждый вечер, уединившись в своей комнате, он вытаскивал из кармана галабеи весь дневной заработок — монеты и мелкие свернутые купюры, влажные от пота, полученные в качестве чаевых и те, которые ему удалось стянуть из денег на офисные покупки… (Бизнес Абсхарона был образцом точного и хитрого расчета: он никогда не завышал покупные цены, как это делали некоторые, ведь цены известны всем, при желании их можно легко проверить. Просто он ежедневно присваивал небольшое, незаметное на глаз количество кофе, чая, сахара, затем заворачивал украденный провиант в новую упаковку и еще раз «покупал» все это для Заки-бея, предъявляя настоящие чеки, которые получал по особому договору с бакалейщиком с улицы Мааруф)…
Перед тем, как вечером отправиться спать, Абсхарон дважды заботливо пересчитывал свои деньги, вытаскивал карандашик, который всегда носил за ухом, и подводил итог своим заработкам. Часть денег откладывалась (ее он в воскресенье клал на книжку и больше не трогал), остальной доход распределялся в уме на нужды его большой семьи. Независимо от того, оставалось еще что-то или нет, Абсхарон, как верующий христианин, не мог заснуть, не обратившись к Господу с благодарной молитвой. И в ночи было слышно, как он страстно шепчет на кухне перед прикрепленным на стену образом распятого Иисуса: «Господи, Ты благодетель мой и детей моих, я прославлю тебя, да святится имя твое… Аминь».


* * *

И непременно нужно сказать несколько слов о Маляке.
Пальцы на руке разные, но, выполняя общую задачу, они работают вместе… Центровой на футбольном поле бросает мяч так, чтобы он упал точно к ногам нападающего, тогда тот поразит цель… Так же слаженно действовали Абсхарон и его брат Маляк. Последний с детства учился кроить рубашки и не бросил это занятие, чтобы, унижаясь, прислуживать в богатых домах, как брат. Невысокого роста, в темной простой одежде, с большим животом и некрасивым полным лицом, он с первого взгляда производил неприятное впечатление. Маляк спешил встретить человека широкой улыбкой, горячо пожать ему руку, дружески побеседовать, похвалить, выказать уважение, согласиться с мнением собеседника (если только оно не затрагивало его насущные интересы), предложить сигарету «Клеопатра» (из мятой пачки, которую он вожделенно доставал из кармана, чтобы каждый раз убедиться в сохранности этого богатства)… Однако у этой чрезмерной доброты была и другая сторона: если требовалось, Маляк становился воплощением бесстыдства, человеком, о котором и не скажешь, что он получил мало-мальское воспитание. В нем сочетались две противоположности: злоба и трусость, дикое желание замучить врагов и страх понести наказание. Нападая, он заходил настолько далеко, насколько позволяло его положение. Если не встречал сопротивления, наступал безжалостно, не зная страха. Если получал серьезный отпор, тотчас же ретировался, позабыв обо всем… Высокое мастерство Маляка и мудрая голова Абсхарона составляли гармоничное целое, и они вдвоем, как говорится, могли свернуть горы… Задумав получить комнату на крыше, они целые месяцы работали над планом. А когда пришел час и Рабаб вошла к Заки-бею, Абсхарон уже стоял на пороге. Он поклонился, улыбнулся с хитрецой и сказал: «Господин, прошу прощения, можно мне ненадолго выйти?» Не успел он закончить фразу, как Заки-бей, всецело занятый своей любовницей, указал на дверь. Абсхарон мягко закрыл ее за собой и, меняясь в лице, застучал своим костылем по кафелю коридора. Исчезла заискивающая жалкая улыбка, вместо нее на лице отразилась серьезная озабоченность. Абсхарон направился к маленькой кухне, расположенной около входа в квартиру, осторожно осмотрелся, затем приподнялся, опираясь на костыль, чтобы легонько отодвинуть образ Девы Марии на стене, прикрывающий небольшое отверстие. Он сунул туда руку, извлек несколько пачек крупных купюр и стал их лихорадочно прятать за пазухой и по карманам. Потом бесшумно вышел из квартиры, крепко закрыв за собой дверь… Добравшись до выхода из здания, он повернулся на костыле направо и подошел к комнате привратника. Оттуда неожиданно появился его брат Маляк, таившийся в ожидании. С одного взгляда братья поняли друг друга и через несколько минут уже направлялись по улице Сулейман-паши в автомобильный клуб, чтобы встретиться с адвокатом Фикри Абдель Шахидом, управляющим домом Якобяна. Братья заранее готовились к этой встрече и обсуждали ее месяцами, поэтому им не о чем было говорить по дороге. Они шли молча. Абсхарон начал читать молитвы Деве Марии и Иисусу, прося у них помощи. Маляк же напрягал мозги, подбирая слова, с которых он начнет разговор с Фикри-беем, чтобы произвести впечатление. Последние несколько недель он собирал информацию об этом бее и выяснил, что ради денег тот был готов на все, кроме того, любил вино и женщин. Маляк сходил к нему в офис на улицу Каср ан-Нил и подарил дорогую бутылку виски «Old Bar», потом завел откровенный разговор о железной комнате, пустующей после смерти Атыи, продавца газет, который жил и умер в одиночестве, а комната его отошла владельцу здания. Обстоятельства бросали Маляка из одного магазина в другой, и после тридцати он стал мечтать, что откроет в этой комнате лавку… Когда Маляк посвятил Фикри в суть дела, тот потребовал минуту на размышление и после уговоров со стороны Маляка и его брата согласился отдать им комнату, но не менее чем за шесть тысяч фунтов. Он назначил братьям встречу в автомобильном клубе, где обедал обычно каждое воскресенье… Братья вошли в клуб, и Абсхарону стало страшно в таком шикарном месте. Он принялся разглядывать натуральный мрамор, покрывающий стены и пол, и мягкий красный ковер, который тянулся от лифта. Маляк почувствовал это и ободряюще сжал брату локоть, затем вышел вперед, тепло поздоровался за руку со швейцаром и спросил его о Фикри Абдель Шахиде. На тот день Маляк был знаком с работниками клуба уже две недели. Он расположил их к себе лестными разговорами и тем, что подарил несколько белых галабей, поэтому официанты и другие служащие наперебой приветствовали братьев и проводили их в ресторан на втором этаже, где Фикри-бей обедал со своей белой полной подругой. Братьям не подобало прерывать трапезу бея — они подослали человека сообщить об их приходе и сели ждать адвоката в отдельной боковой комнате. Не прошло и нескольких минут, как появился толстяк Фикри Абдель Шахид с большой залысиной и красно-испитым, как у иностранца, лицом. Его глаза в красных прожилках и слегка заплетающаяся речь говорили братьям о том, что он слишком много выпил. После обмена приветствиями и любезностями Абсхарон стал хвалить бея за его доброе сердце, говорить, что своими делами он похож на Христа Спасителя. Он вновь и вновь рассказывал о том, как бей прощает многим своим клиентам долги по счетам, если только обнаружит, что эти униженные бедняки не могут заплатить (а его брат Маляк изумлялся услышанному)…
— Ты знаешь, Маляк, что говорит Фикри-бей бедному поручителю, когда тот приносит деньги? — спрашивал Абсхарон и сам же быстро отвечал: «Он говорит ему: иди и поклонись Господу нашему Иисусу, ведь он сполна вернул мне твой долг!» Маляк причмокнул, сложил руки на своем большом животе и опустил глаза. Притворившись растроганным, он произнес: «Вот настоящий христианин». Однако Фикри, хотя и был пьян, внимательно следил за их словами и, недовольный намеками, сказал, решительно поставив точку в разговоре:
— Вы принесли деньги, как договаривались?!
— Конечно, господин бей! — вскрикнул Абсхарон.
И добавил, вручая ему две бумаги:
— Вот контракт, как договаривались, господин. Господи, благослови!
Он сунул руку за пазуху, чтоб вытащить деньги. Как и условились, он принес шесть тысяч, но рассовал деньги по разным местам, чтобы оставить себе возможности для маневра. Абсхарон извлек четыре тысячи и протянул их бею.
Тот закричал со злостью:
— Что это? Где остальное?!
Тут братья в один голос, словно исполняя оперную партию, стали умолять его: Абсхарон — задыхающимся голосом с хрипотцой, а Маляк — высоким, тонким и пронзительным. Слова их путались, смысла было не разобрать, однако в целом они взывали к милости бея, клялись пришествием Христа, что взяли эту сумму в долг и действительно не могут заплатить больше. Фикри-бей не сдавался.
— Бросьте ваши штучки… Они на меня не действуют! — еще сильнее рассердился он. И собрался было вернуться в ресторан, однако Абсхарон, который ждал этого шага, бросился в сторону бея, при этом зашатался и чуть не упал. Резким движением он выдернул из своего кармана еще одну пачку в тысячу фунтов и положил ее в карман бея, который, хотя и был рассержен, не оказал серьезного сопротивления и легко позволил это сделать. В этот момент Абсхарон разыграл очередную сцену: несколько раз поцеловал бею руку и закончил свою мольбу особым жестом, который приберег на случай крайней необходимости. Он отклонился назад, двумя руками приподнял грязную изношенную галабею, обнажил свою отрезанную ногу, привязанную к протезу уныло-темного цвета, и закричал прерывисто-сиплым голосом, давя на жалость: «Господин бей, Бог не оставит вас и ваших детей… Я инвалид, бей… У меня нет ноги… Я болен, а все сидят на моей шее… Маляку надо кормить четверых детей и жену… Если ты любишь Иисуса, ты не позволишь мне уйти в таком состоянии». Этого бей выдержать не смог. Через некоторое время все трое сели подписывать договор: Фикри Абдель Шахид, рассерженный тем, что его «шантажировали чувствами», как он сам потом выразился, рассказывая обо всем подруге, Маляк, который уже думал о том, что в первую очередь необходимо сделать в железной комнате на крыше, и Абсхарон, на лице которого застыла последняя из жалобных гримас — он добился своего, но на пределе собственных возможностей. В душе же он был счастлив, что получил комнату по договору и при этом, мастерски изворачиваясь, смог спасти кулек в тысячу фунтов, приятным теплом отозвавшийся в левом кармане его галабеи…




Вернуться к началу



Архив 2020
Январь 2020

Архив 2019
Апрель 2019

Архив 2015
Июнь 2015

Архив 2013
Ноябрь 2013
Октябрь 2013
Август 2013
Февраль 2013

Архив 2012
Июль 2012
Июнь 2012

Архив 2011
Октябрь 2011
Август 2011
Июнь 2011
Май 2011

Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group

Создать форум бесплатно PHPBB3 на MyFor.ru
Форум технической поддержки сервиса"

Русская поддержка phpBB